Пресса разных лет о трагедии ↑

Свидетель, которого не хотели заметить

22.07.89 «Советский Спорт»

В истории о человеческой мясорубке, случившейся 20 октября 1982 года в Лужниках, немало белых пятен. Какие-то из них обнажились в нашей публикации «Черная тайна Лужников» (8 июля), а какие-то стали тонуть под выплеснувшимися эмоциями, поскольку история эта долго лежала под спудом. Наибольшие разнотолки пошли о числе жертв. Родственники и друзья полагают — 340. У официального следствия цифра в пять раз меньше.

И мы, понимая особую необходимость истины, решили продолжить расследование, чтобы понять, кто прав.

Прокуратурой города Москвы установлены и — опрошены десятки людей — свидетелей трагедии в Лужниках. Собрана масса информации. Но все же главный свидетель, как сейчас представляется, объявился лишь шесть с половиной лет спустя. После публикации статьи «Черная тайна Лужников» в редакцию пришел хирург-стоматолог одной из московских поликлиник Лее Алексеевич Борисенко.

— На матче 20 октября я сидел на трибуне «С» чуть ниже группы молодых болельщиков. Симпатии свои к «Спартаку» они выражали довольно бурно, мне, например, попали раз снежком по шапке, благо снега — не знаю уж, расчищали или нет трибуны перед матчем — кругом было в достатке. Я вообще-то целиком на событиях на поле был сосредоточен, но в моменты особо бурной реакции у себя за спиной вынужден был поворачивать голову — это происходило в основном, когда милиционеры, плотным кольцом окружившие молодежную аудиторию, выдергивали из нее кого-нибудь для препровождения, видимо, в отделение. Но в целом, повторяю, меня эти болельщики вплоть до самого окончания матча мало занимали.

— Припомните, пожалуйста, события последней минуты…

— Это была, пожалуй, даже не девяностая, а примерно девяносто вторая минута — судья за остановки во втором тайме прибавил какое-то время. Но второго гола все не было, и многие начали покидать трибуны. И вот, наконец, удача. Обрадованный голом Швецова, я тоже хотел было двинуться к выходу, но, заметив там столпотворение — некоторые выходившие, услышав о голе, видимо, рванулись назад, другие, наоборот, к выходу, — я решил переждать несколько минут, благо на стадионном табло возникла картинка мультипликации.

— И сколько же продолжался мультфильм?

— Минут 5-7, не больше. К его окончанию толпа у выхода заметно поредела, и я спокойно достиг лестницы, ведущей на улицу.

— И что увидели?

— Прямо на первой ступеньке я наткнулся на людскую кучу-малу. Один из лежавших, обронив голову на руки, смотрел, как мне показалось, на меня. «Бастуете, что ли, ребята?» — спросил я его, разглядев за ним фигуры также лежащих, да еще друг на друге. Ответа не последовало и, обойдя эту молчаливую кучу-малу, как я думал, дурачившейся молодежи, пробрался левой стороной лестницы к выходу. Едва достиг последних ступенек и, выйдя на улицу, остановился за цепью милиции, как вдруг откуда-то вывернулся парнишка, задыхавшийся, словно от удушья и… в одном ботинке. «Где же ты второй-то потерял, приятель?» «Да при чем тут ботинок?! Там же мертвые лежат!» — дико заорал вдруг он и махнул рукой в сторону стоявшей неподалеку от выхода кареты «Скорой помощи». Я бросился туда и увидел на мерзлой земле, за машиной, трупы. На ту секунду их было шесть. Я понял, что произошло что-то ужасное и что лежавшие на лестнице не дурачились — они были мертвы.

— «Скорая помощь» была одна?

— Да, и, насколько я понял, дежурил в тот роковой день по Лужникам даже не врач, а фельдшер. Когда я подбежал, он выглядел совершенно растерянным. К карете со всех сторон начали стекаться люди — кто с ушибами, кто с переломами, и я ушел в работу.

— А лежавшие на лестнице — ими кто-нибудь занимался?

— Я на некоторое время о них забыл — пациенты прибывали, как в полевом госпитале на войне. Я перевязывал сломанные и вывихнутые руки их же шерстяными спартаковскими шарфами. И поначалу вокруг меня вообще крутилось много народу. Но в какой-то момент образовался вдруг вакуум. Оказывается, это милиция оперативно создала ряды оцепления, оставив внутри кольца только нас с фельдшером как врачей и несколько пострадавших. Из-за спин милиционеров раздавались крики; «Пропустите, у меня там брат, у меня друг!» Но никто, по-моему, к лестнице допущен не был. Понимаете, я вдруг сообразил, что людьми на лестнице никто не занимается! А некоторые из них наверняка были еще живы. И если бы начать сразу разгребать этот завал…

— Неужели к ним никто не подходил? И как долго продолжалось это наведение порядка вместо естественного в такой ситуации оказания какой-то помощи людям?

— Потом уже, многократно прокручивая в памяти эпизоды трагедии, я понял, что среди милиционеров не увидел в тот момент ни одного офицера. А сержанты встали оцеплением, как им, видимо, предписывала какая-то инструкция. Встали и стояли.

— Прекрасно видя, что на лестнице лежат люди?

— Да. Это и по сей день непостижимо моему уму. Но они стояли. Ждали, наверное, какой-то команды. Я не знаю, кто и когда вызвал другие «Скорые помощи» нам на подмогу, но где-то после половины десятого, то есть, считайте, через 45-50 минут после трагедии появились первые машины. Но врачи, увы, не могли уже поворотить вспять упущенное время.

— С вами, как с человеком, который помог направить спасательные работы в какое-то организованное русло, кто-нибудь в те минуты разговаривал — коллеги, милиция?

— Милиция, по-моему, была введена в заблуждение моим черным плащом, и принимала меня не за того, кем я был — по крайней мере, подходившие к другим врачам, от меня они предпочитали держаться на расстоянии. Да и вообще все были в ужасе — мы молча складывали при отблесках стадионных прожекторов на стылую землю трупы, словно снимали какой-то фильм о войне…

— Вы не могли бы назвать приблизительное количество погибших?

— Тех, кого я считал, было, по-моему, 67, в основном — молодых людей 15-18 лет. И еще человек 20-25 увезли при мне в тяжелейшем состоянии. Но всю картину ужаса один человек охватить не в состоянии — допускаю, что погибших было больше, но сомневаюсь, чтобы их количество перешло за 300. Хотя родителям пострадавших оно, наверное, известно лучше, чем мне.

— Когда вы ушли со стадиона?

— Где-то без четверти одиннадцать, когда нуждающихся в моей помощи уже не осталось и когда последнего погибшего уже увезли.

— И вас пропустили через милицейские кордоны, не поинтересовавшись, кто вы, откуда и как вас при случае найти?

— Да, никто меня ни о чем не спрашивал. Хотя из медиков я был на месте катастрофы практически первым и мог бы помочь следствию многими показаниями. Но прочитав через несколько дней в «Вечерней Москве» о несчастном случае с имевшимися пострадавшими, я понял, что как свидетель едва ли кому нужен. Что возьмешь с несчастного случая с несколькими пострадавшими? А я ведь один скольких видел…

— А каковы, на ваш взгляд, основные причины трагедии?

— Насколько я мог судить по расположению трупов, болельщики пытались двигаться не в одном направлении. Не исключаю, что молодые люди и сами подталкивали друг друга, раскачивались шеренгами или даже запрыгивали на плечи друг другу — то есть играли.

— Но милиция, как нас уверяют, как раз и приняла все меры по упорядочению этого потока.

— Не знаю, когда я покидал трибуну, никакого коридора уже не было. А на лестнице, естественно, и не могло быть — там проход и без того узкий. Но в любом случае — правильно с их точки зрения действовали милиционеры или нет — помощь-то после всего случившегося они могли оказать! И жертв бы было куда меньше. А вместо этого все сделали вид, что непричастны к происшедшему, словно и не было этой трагедии. Была. И может ведь повториться в любой момент при любых массовых скоплениях людей.

С. Микулик.