Пресса разных лет о трагедии ↑

У кого нет памяти, тот не живет

23.07.89 «Советский Спорт»

Мы вновь обращаемся к поднятой недавно теме — черной тайне Лужников. Она — словно кровоточащая рана. Трагедия эта и семь лет спустя кричит голосами погибших. И свидетельства ее очевидцев и родственников погибших столь животрепещущи и эмоциональны, будто все это произошло только вчера.

«Как справедливо отмечают авторы статьи, всех зрителей разместили в основном на трибуне „С“, обеспечив тем самым плотность людей, как при заполненном стотысячном стадионе. Ни до матча, ни после я ничего подобного не видел. Объективно надо сказать, что многие зрители пришли на футбол под хмельком. И в процессе выхода со стадиона вели себя не слишком организованно. Почему я и мои товарищи не пострадали? Во-первых, мы сидели в 16-м секторе на 44-м ряду, то есть в левой половине, а события того кровавого вечера разворачивались на правой стороне трибуны. И, конечно, если бы болельщики раньше времени не стали бы покидать стадион, все могло быть по-другому. Причин у трагедии, считаю, несколько: нерадивость администрации стадиона, жестокость правоохранительных органов, своими действиями попиравших человеческое достоинство советских людей, и недисциплинированность некоторой части болельщиков».

С. Орлов. Москва.

«Трудно описать, что мы, родители, испытали и чего натерпелись. Всю ночь мы разыскивали по городу свою дочь, ведь она никогда не возвращалась домой после 22 часов. Когда она не пришла, я поняла, что что-то случилось, но о таком горе не думала. Целые сутки нас мучили, ничего не сообщали. Морги тоже говорили, что у них такой нет, хотя у нас с собой был паспорт, и сверить данные, наверное, не составляло бы труда. Просто кому-то надо было выиграть время, а то, что родители сходят с ума — это никого не волновало. Только в 16.00 следующего дня нам сообщили, что ее больше нет. Какой ужас я испытала! Вот уже скоро семь лет, как ее нет с нами, а слезы не перестают литься из глаз. А сколько унижений, а порой и откровенного хамства мы, родители, услышали за это время».

М. Беженцева. Москва.

«После окончания матча мы остались на трибуне смотреть спортивные мультфильмы. А когда стали покидать стадион, на площадке между первым и вторым этажом перед нами предстала жуткая картина: лежало несколько десятков молодых людей, окруженных с обеих сторон работниками милиции. И что меня до сих пор волнует — в течение 30-40 минут (а может, и больше) им никто не оказывал помощи, а ведь на стадионе должны быть работники медицины, есть они и в штатах команд. Представившись студентами-медиками, мы силой прорвались через окружение и пытались оказать помощь. Многие были еще живы, много было и раненых — в основном молодые люди в возрасте 17-20 лет. На наших глазах они синели и превращались в трупы. Потом появился полковник милиции, и нас „вежливо“ выдворили со стадиона».

В. Раздобудько. Ижевск.

«Самое унизительное в этой „черной тайне“ состоит в том, что советские люди узнавали об этой трагедии из сообщений финского и шведского радио, „Голоса Америки“, Би-би-си. Отечественные радио и печать (как всегда) молчали, за исключением „Вечерней Москвы“, которая ограничилась крайне завуалированным сообщением.
Бездушие, черствость проявились в дальнейшем к родителям погибших. Об этом свидетельствуют попытки следственных и других органов возложить на жертвы вину за их гибель. Много еще в этой трагедии черного, страшного, бесчеловечного.
Предлагаю: считать 20 октября траурным днем на стадионе в Лужниках. В этот день не проводить никаких массовых спортивных и физкультурных мероприятий. На месте гибели людей установить мемориальную доску. На ней должно быть указано количество погибших (по возможности поименно). Доска своим содержанием должна выражать призыв-предупреждение о недопустимости гибели людей на спортивных сооружениях».

А. Камлюк, подполковник в отставке, юрист. Минск.

«Как только мы вошли под трибуны, толпа сразу понесла нас вниз, и вдруг в какой-то момент все остановилось на площадке между первым и вторым этажом. Потом толпа опять стремительно ринулась по лестнице, и больше я уже ничего не помню. Очнулся ночью в Институте „Скорой помощи“ имени Склифосовского среди множества других раненых. Утром я еле встал — так сильно болели грудная клетка и спина. Выйдя из палаты, я увидел маму — она рассказала, что с 12 часов ночи бегала по милициям разузнать, что со мной случилось. Под утро ей сказали, где я и что произошло на стадионе. Еще она рассказала, что ее еле-еле пропустили в больницу, так как милиция все оцепила и никого не пускала, из-за того будто бы, что „фанаты“ объявили траур, и их собралось вблизи здания человек сто с красно-белыми флагами с черными ленточками.
Зимой я был на суде, но ничего из происходящего там понять не смог. Милиция все валила на администрацию стадиона, а те, в свою очередь, на милицию. Свидетелей опрашивали далеко не всех, а о количестве погибших и пострадавших и вовсе, по-моему, не говорили».

Ю. Ерастов. Ульяновск.

«Выйдя сразу же после матча под трибуны, я увидел жуткую картину: милиция изо всех сил пыталась удержать людей, спускавшихся по узкой лестнице. Откуда-то сверху явно напирали, и, отступая шаг за шагом, милиция дошла уже до последней ступеньки. Боковые перила в это время были уже сломаны, и рядом с лестницей выросла огромная шевелящаяся куча-мала. Ребята, стоявшие рядом, пытались кого-то вытащить, но сверху все время кто-то падал. А милиция продолжала запирать лестницу. Почему она это делала? Видимо, потому, что не получила по радио другого приказа. Вам ведь, наверное, известно, что на стадионах младшие милицейские чины ничего, кроме приказа начальства, знать не хотят — хоть трава не расти».

П. Зырянов, кандидат исторических наук, Москва.

«Многих можно было спасти, но работники милиции и внутренних дел окружили место гибели людей и не разрешали никому подходить. Об этом мне поведали товарищи моего сына, которые там были. Я хочу знать всю правду о гибели моего сына, желаю убедиться в этом на документах. Все семь лет занимаюсь этим, где я только не была в поисках истины, но все безуспешно. Писала письма в самые различные инстанции, лично Ю. В. Андропову, в редакцию газеты „Известия“. Вежливо отказывали.
Надеюсь дожить и услышать правду о трагедии, случившейся в октябре 1982 года. Люди, погибшие там, ни в чем не виноваты. Они достойны памяти! Пролита кровь ни в чем не повинных людей. Непрощенный грех всем нам, живущим, если мы не будем о них помнить. Память — это совесть, это мерило бытия. У кого нет памяти, тот не живет».

М. Мартынова. Куйбышев.

«Матч приближался к концу, когда Швецов забил второй мяч в ворота голландцев. И мы, ликующие от такой развязки, пошли домой. Добрались без особых приключений. Каково же было мое удивление, когда моему товарищу, москвичу, на следующий день звонит моя перепуганная мама из Можайска и интересуется, пришел ли на занятия ее сын после вчерашнего матча. Что же произошло? А подробности трагедии уже ползли по коридорам и аудиториям училища: „Обвалилась лестница!“, „Погибло 72 человека, в основном ребята из ПТУ!“, „В Институте Склифосовского полно раненых!“ и т. д. И вдруг, как холодный душ, пять некрологов в холле центрального входа МВТУ имени Баумана с одной и той же страшной фразой: „Трагически погибли“ и одной и той же злосчастной датой „20.Х.82“. Пятеро ребят, с кем я вместе в одних и тех же стенах учился, не вернулись домой из Лужников в тот вечер…

Говорят, что „у старых грехов длинные тени“. Рано или поздно дело все равно бы всплыло на поверхность. И вот этот день настал. Но вряд ли утихла боль утраты у родителей тех несчастных ребят, да и виновники случившегося 20.Х.82 скорее всего вышли сухими из воды. Разобраться, кто все-таки виноват, безусловно, надо обязательно. Безнаказанность порождает новые преступления.

Предлагаю закрыть для прохода лестничный марш, где произошла трагедия, и открыть там мемориал погибшим, доступ к которому 20 октября каждого года должен быть открыт для всех желающих, а для родителей погибших — постоянно».
А пока же напоминанием о случившемся звучит голос диктора на стадионе в Лужниках в конце каждого матча: «Товарищи! Все выходы с нашего стадиона открыты…».

С. Крупенин, Можайск.

Это лишь малая часть читательских откликов, опираясь на которые, мы стремимся достичь истины. Открываются новые факты, выявляются новые свидетели. Наше расследование продолжается.